Творчество Леонида Осиповича Пастернака (1862-1945) стало в последнее время вновь привлекать широкое внимание. Успешно прошла его выставка в Третьяковской галерее (февраль - март 1979 г.), книга «Записи разных лет» (Советский художник, 1975) была принята с интересом и стала уже библиографической редкостью. Она составлена детьми художника Жозефиной и Александром из воспоминаний, писем и фрагментарных заметок Пастернака. Записи встречаются на форзацах книг, рядом с рисунками и набросками в многочисленных альбомах, неизменно сопутствовавших художнику во все годы жизни.
Возросший интерес к Пастернаку и его работам связан также со вниманием к отечественной истории, и в частности к истории искусства конца прошлого и первой половины нынешнего века времени плодотворной деятельности Леонида Пастернака.
Известный мастер, ставший в 1894 году профессором Московского Училища живописи, ваяния и зодчества, а в 1905 году академиком живописи, он был человеком, живо и непосредственно откликавшимся на события современной ему общественной и культурной жизни.
В связи с подготовкой каталога и выставки Пастернака мы просмотрели вновь семейное собрание и архив художника, отобрали рисунки разных лет и разной степени законченности, до сих пор не публиковавшиеся. Часть из них воспроизводится здесь. Среди них пейзажи юга и средней полосы России, натюрморт, зарисовки лиц, сделанные во время заседаний (И. В. Цветаев), музыкальных вечеров (Ф. И. Шаляпин), концертов. Особенно интересны этюды с жены и детей художника. Его дочери Жозефина (Жоня) и Лидия служили ему постоянной натурой с начала века и до конца его дней. «Жоню ты рисовал так, что она постепенно росла согласно рисункам, следовала в жизни за ними, на них воспитывалась больше, чем на чем-нибудь другом. Чувствуешь ли ты это? Что ты о себе думаешь и как себя чувствуешь на этот счет? На твоем месте я с такою жизнью за плечами был бы на седьмом небе. Такая жизнь, такая рука, такие встречи и воспоминанья! Писал отцу в 1934 году Борис Пастернак.
С рисунками перекликаются неизданные, кроме одной записи о рисунке- биографические заметки, из которых для публикации отобраны рассуждения о природе искусства, истории живописи, рожденные многолетним опытом художника. Далее следуют высказывания, связанные с десятилетием «Союза русских художников», одним из основателей которого был Леонид Пастернак. В них отражено его представление о роли объединений «36 художников» и «Мира искусства» в образовании «Союза русских художников». Эти мысли выходят за рамки давно отшумевшей групповой полемики тех лет и представляют определенный интерес для истории русского искусства в целом.
Известность Л. Пастернака связана с его рисунками к «Войне и миру» и «Воскресению» Л. Н. Толстого. Обобщая свой опыт иллюстратора, художник приходит к выводу, что любая тематическая композиция близка к иллюстрации и подчиняется тем же законам. В заключение мы публикуем фрагменты из записей последнего (1944) года жизни художника.
Нам кажется, что эти давние заметки сохранили живой интерес и для нынешнего времени.
Е. Пастернак
Я вырос на юге, на близости к итальянцам, вся моя неутомимая страсть и жажда на их стороне, на стороне формы и колорита. С другой стороны, конечно, стремление к глубине содержания, к «правде божией», к неприкрашенной природе, к языку человеческому, к человеческой душе и к тому, что еще выше и чего не выразишь словом. Все это из области «сверх мира сего», заставляет обращаться к Рембрандту, как к кому-то родному и близкому, быть может, потому, что он, как никто в своих произведениях, передал глубину и тонкость библии. Он близок мне, как близок был всю жизнь единственно любимый мною Толстой.
Вот к синтезу этих двух начал (итальянского и рембрандтовского) я стремился и стремлюсь. Впрочем, я не совсем прав. Хотя сознательно, сколько я себя помню, я и не был под влиянием Рембрандта, но незаметно для меня самого, уже во второй моей картине «Молитва слепых» есть рембрандтовская световая тенденция и стремление к глубине содержания. И если хотите, весь мой уклон, непрекращающееся увлечение мое вечерним светом, под лампой, этим теплым оранжево-золотым колоритом, этой музыкальностью, тихой интимностью изображенных сцен, которых у меня так много, пожалуй, это основной стержень мой, и в этом, пожалуй, есть кое-что, почему кроме содержания его так дорог мне Рембрандт, как величайший интимист. Я уж не говорю о чисто технических элементах, как концентрация, излияние света из одного источника (у меня искусственный свет лампы, свечи или электричества), «окутывание» предметов, постепенное убывание и, наконец, исчезновение в темных глубинах. О живописной особенности и оригинальности цветовых комбинаций и большей гармоничности и обобщенности, то есть обо всем том, чего нет при холодном дневном свете (отсюда мое нерасположение к нему, к холодному, северному).
Рембрандт. Не странно ли (меня самого часто интригует это), что, несмотря на мою любовь к нему, несмотря на то, что Рембрандту мне было бы гораздо легче подражать (особенно в первое время) и в духе его писать картины и портреты, он легче и по форме и по мотивам, несмотря на это, итальянское формальное, но живописное искусство, в радостных красках, как у венецианцев, как у Рубенса, «языческое» захватывает меня еще больше, и вот уже в эту сторону больше идет мое творчество! Отсюда истоки импрессионизма, тенденции моего времени.
И вот представьте себе, я нашел то же чувство и то же отношение в Делакруа (Боже упаси желать ставить себя рядом!), с которым у меня общее лишь то, что он иллюстрировал при жизни его, величайшего писателя его века Гете, а я иллюстрировал Толстого. И разве то еще, что в молодые годы я тоже был романтиком, увлекался Шекспиром, театром, набрасывал в красках сцены из «Гамлета», «Отелло» и т. д.
